Душан Васильев

Веет снег
 
Сегодня утром шёл первый снег,
тихо и сумрачно, как катафалк,
когда он кого-то везёт в последний путь.
И голос моей души умолк,
теперь он дрожит, словно прут.
Сегодня утром первый падал снег,
там, среди белого, спускающегося мира
мое раненое сердце дрожит, трепещет, плачет,
словно кто-то гонит его в припорошённое распутье.
И глаза мои красные
слёзы роняют, но в них они не найдут укрытье.
Мой образ румяный прохладен, как смерть.
моё сердце раненое раскалывается
и рыдает;
душа оголённо дрожит, будто жердь.
Набат на похороны зазывает,
и тихо веет, снегом всё завевает...
И тихо падает снег -
снег идет.

Наша любовь
 
Наша любовь: жизнь цветочных раздолий,
когда солнце согревает снежные покровы,
она благоухает молодым зелёным зерном,
и ладаном чистых трехкрылых богомолий.
 
Наша любовь – это луч светлой надежды,
мягкий и нежный, без немирных ночей,
как когда перед ясным майским вечером
соловей поёт тихие серенады, как прежде.
 
Наша любовь – это обнажённые ветки,
это тот густой туман, что нас окутал,
а увядший листок – болезненный сирота.
Любовь беззвучно умрёт в этой клетке.

Хочу
 
Я хочу, протащив за собой мяса вес,
с телом, в котором имеется кровь,
когда-нибудь самым первым стать,
при достиженьи далёких небес.
 
Я хочу, чтоб на каждом шагу,
при каждом моём дыхании,
мог любви причиною являться,
и без всяких ненужных усилий
мог бы восторженно расхохотаться.
 
Я хочу шагнуть мертвецки бледным
к трупу, лежащему в яме,
чтоб назад весёлым прибыть,
и одним своим взором на панораме
все её виды в себя вместить.
 
Хочу в темноте, победивши страх,
в себе зажечь огромное пламя,
чтобы осенить им себя на время,
пока путешествую в дальних мирах.
 
Хочу лишь самим себе быть страхом,
чтобы найти в себе что-то Новое
и Необъятное,
чтоб смех от паники освободил,
как тот, что рукою властною
своими страстями людей всех
объединил.

Отдых

За окном померкли солнца лучи,
когда он уже лежал в постели
и на лицо приглушённо присели,
как когда мать разжигает огонь свечи.

Неожиданно взбодрился он, потревожен,
случается вдруг пробуждения фаза.
Но тут-же вспомнил, что отдых положен -
почему не сомкнул он глаза?

Комната снова покоится в мире,
звуки притихнут и пропадут.
Лучи открывают двери пошире,
но и они восвояси уйдут…

В кабаках смерти

Облако властвует, словно полная луна
как доска, вбитая в небо насильно,
и красная кровь течёт бесконечной рекой.
И дороги сплелись во мгле,
что когда-то водили порознь.
В домах скелетов тени шарятся повсюду,
в селе разноцветном, далёком.

Нет ничего, что бы дурманило нас в этот час,
и все мы сильные, главари жестокие
в этой бойне.
Разве ждём мы от ласточек спасения,
шагая по крови днём?
Вот мы лежим, упавши в сырых углах,
и слушаем, как тишина
сладко шепнёт и замолкнет.

Над головами дождь выливается на нас,
как жёлтый, увядший и влажный сноп -
и это вся наша судьба.
Рухнем у дерева сломанного, – вспыхнет путь к смерти для нас,
и это все события крупные.

И перекинется пожар зловещий
через все реки, моря и страны,
Мы все умрём, наверное, завтра или немного спустя,
Огненной проклятой смертью.

(Неужто это страшней,
чем день или два прожить с головой пробитой?)

Побеждённые колокольни в испуге молчат,
полагаешь, что они моментально хотят сбежать,
удалившись в сомнительно-утопическое.

Нет ничего, что могло бы вывести нас на чистоту,
одного лишь страстно я желаю,
или же в голову выстрел один,
Чтоб прямо сейчас пресытиться всем,
сломанным и жестоким.

На дне

От падения укатились в сторону наши главы,
нет пророка, чтоб он изрёк нам, что мы неправы.
Перед тем, как утро рассеет тьму
светом загадочным под скалой,
будто завесы тяжёлые, он от небес отделяется.
А из снов, и небес с грозным гулом гоняются
Завтра, Давно и Вчера,
суда и маги, кометы и женщины
они в кровавое колесо жизни сплетаются
под гаванью белых надмирных мостов.

Когда полночь хлещет флагами блуда
и в руки свои возьмёт корму рулевую,
не взлетает солнце или тень отовсюду,
а жалости наши и радости
спускаются мёртвыми на мостовую.

И никто не вскочит на гор вершину,
где струится вечный поток,
туда, где всё происходит до дна,
где всех грехов и мечтаний,
всех душ и небес видна глубина.

Святое моё Воскресенье

Часы моего откровения,
о, святое моё Воскресенье,
почему же ты чаще не возникаешь?
Ты золотым алтарём сверкаешь
верою и молитвой меня увлекаешь
и в понимании не иссякаешь
о, святое моё Воскресенье.

О, святое моё Воскресенье!
Времена моего вдохновения,
приметит твоё наблюдение
чистых листов бумаги мир,
и хрустальные чаши потир
с синими и чёрными чернилами,
и новых перьев строчилами,
те, что смогут принять подношенье:
желания, мысли и боли беря,
новой брани и старых грехов прощенье,
всех надежд восходящая заря,
и всех чаяний предвкушенье...

Если б они непрерывно меня посещали,
то мои взгляды бы постоянно сияли,
и перед этим блеском в моих глазах
все бы завесы вниз упали,
и любая из них открывала прозренье...
И, может быть, не было бы отпеванием,
если б оно одарили вниманьем
времена моего вдохновения.
О, святое моё Воскресенье!

Лихорадка

Я вспоминаю, ко мне через небо
шальные летели журавли,
что один из наших на дереве
виселицу срубил,
что меня вдаль волны унесли,
и что жизнь я едва не сгубил
погружаясь в какую-то тьму . . .

... И в больнице проснулся я
бесконечной ночью одной.
Глаза мои полыхали
и узкими стали,
(я думаю, белые женщины мне это рассказали …)
и вдоль по телу пробегали
жуки холодные или муравьи.
Я ждал, что петухом будет песня спета,
чтобы заря смогла о себе заявить,
выбросивши передо мной
две-три пригоршни солнца света.
И ветер, чтобы очистить с земли тот слой,
которой ночь её заплела.
И нет никого, чтоб мне воду принёс.

А когда заря пришла,
тогда всё передо мной
начало кружиться в бешеном ритме:
палаты, столы и миски, больничные проходы…
недели, годы, века,
дни и часы, жизненные эпизоды. . .

Из флаконов с лекарствами
приоткрытыми
отвесили мне поклон
и голосами весны забытыми
в уши запели, раздался трезвон:

Бом, не бойся смерти!
Ведь она вся трясётся,
как волк дрожит от огня.
Бом, она нас
лишь издалека задирает,
но испокон веков избегает,
ведь, ей убегать от нас придётся,
в сознаньи увечья храня.
Бом, не бойся смерти!
Дон, дин, дон . . .

И вновь наступила ночь.